Неточные совпадения
Жил некто человек безродный, одинокой,
Вдали от города,
в глуши.
«Вот, — воскликнул он, — хоть мы и
в глуши живем, а
в торжественных случаях имеем чем себя повеселить!» Он налил три бокала и рюмку, провозгласил здоровье «неоцененных посетителей» и разом, по-военному, хлопнул свой бокал, а Арину Власьевну заставил выпить рюмку до последней капельки.
Я
живу в деревне,
в глуши, но я не роняю себя, я уважаю
в себе человека.
«Я человек мягкий, слабый, век свой провел
в глуши, — говаривал он, — а ты недаром так много
жил с людьми, ты их хорошо знаешь: у тебя орлиный взгляд».
И
в самом деле: женщина круглый год
живет в деревне,
в глуши — и не сплетничает, не пищит, не приседает, не волнуется, не давится, не дрожит от любопытства… чудеса!
Я так думал вслух, при купцах, и они согласились со мною. С общей точки зрения оно очень хорошо; а для этих пяти, шести, десяти человек — нет. Торговля
в этой малонаселенной части империи обращается, как кровь
в жилах, помогая распространению народонаселения. Одно место глохнет, другое возникает рядом, потом третье и т. д., а между тем люди разбредутся
в разные стороны, оснуются
в глуши и вместо золота начнут добывать из земли что-нибудь другое.
Говорят, на озерах, вдали от
жилых мест,
в глуши, на вершине одной горы есть образовавшийся
в кратере потухшего вулкана бассейн стоячей воды, наполненной кайманами.
Надобно
жить в ссылке и
глуши, чтоб оценить, что значит новая книга.
— Нельзя
в лесах иначе
жить, — отвечал Стуколов. — С большой опаской здесь надо
жить… потому
глушь; верст на десять кругом никакого жилья нет. А недобрых людей немало — как раз пограбят… Старцы же здешние — народ пуганый.
Но слушай:
в родине моей
Между пустынных рыбарей
Наука дивная таится.
Под кровом вечной тишины,
Среди лесов,
в глуши далекой
Живут седые колдуны;
К предметам мудрости высокой
Все мысли их устремлены;
Всё слышит голос их ужасный,
Что было и что будет вновь,
И грозной воле их подвластны
И гроб и самая любовь.
Врачи не хотят идти
в глушь, а хотят непременно
жить в культурных центрах; понятно, что
в этих центрах наблюдается перепроизводство, но перепроизводство это совершенно искусственное: врачи
в центрах голодают, а деревня гибнет и вырождается, не зная врачебной помощи.
— Неужели вы не боитесь
жить одни
в такой
глуши? — спросил я, остановившись у забора.
Он
живет в сибирской
глуши (кажется,
в ссылке), работает
в столичных журналах и
в то же время проникает
в таинственные глубины народной жизни. Приятели у него — раскольники, умные крестьяне, рабочие. Они понимают его, он понимает их, и из этого союза растет что-то конспиративное и великое. Все, что видно снаружи из его деятельности, — только средство. А цель?..
— Почему же боже сохрани? — возразила Муза Николаевна. — Неужели
в самом деле ты думаешь
в двадцать восемь лет
жить в этой
глуши одна, ходить только на могилу мужа твоего? Ты с ума сойдешь, если будешь вести такую жизнь.
Водяная птица как будто боится уединения, и утки перестают
жить и водиться на реках, когда они слишком далеко углубляются
в лесную
глушь.
Мадлен уезжала обратно
в Париж, но не думала там остаться, а хотела уехать к своей кузине, живущей
в Нормандии, и
жить в деревенской
глуши, ожидая решения судьбы любимого ею человека.
Вернувшись
в Париж, верная своему слову, она, покончив
в нем свои дела, уехала к своей кузине и там,
в глуши французской провинции, стала
жить ожиданием весточек от ее «несчастного друга», как называла Мадлен де Межен Савина.
— Ну да, — положим, что вы уж женаты, — перебил князь, — и тогда где вы будете
жить? — продолжал он, конечно, здесь, по вашим средствам… но
в таком случае, поздравляю вас, теперь вы только еще, что называется, соскочили с университетской сковородки: у вас прекрасное направление, много мыслей, много сведений, но, много через два — три года, вы все это растеряете, обленитесь, опошлеете
в этой
глуши, мой милый юноша — поверьте мне, и потом вздумалось бы вам съездить, например,
в Петербург,
в Москву, чтоб освежить себя — и того вам сделать будет не на что: все деньжонки уйдут на родины, крестины, на мамок, на нянек, на то, чтоб ваша жена явилась не хуже другой одетою, чтоб квартирка была хоть сколько-нибудь прилично убрана.
— Оковы существуют и теперь, — возразил князь, — поселиться вам опять
в нашей деревенской
глуши на скуку, на сплетни, — это безбожно… Мне же переехать
в Петербург нельзя по моим делам, — значит, все равно мы не можем
жить друг возле друга.
Подвигаясь вперед, спугиваешь воробьев, которые всегда
живут в этой
глуши, слышишь их торопливое чириканье и удары о ветки их маленьких быстрых крыльев, слышишь жужжание на одном месте жировой пчелы и где-нибудь по дорожке шаги садовника, дурачка Акима, и его вечное мурлыканье себе под нос.
Хвалынцев, по приезде из Славнобубенска, все лето, почти до вчерашнего дня
прожил у одного своего приятеля
в тиши и
глуши чухонской деревушки, на финляндском берегу,
прожил без газет, без писем, без новостей, и теперь вернулся
в Петербург к началу курса, не имея обо всех университетских переменах ни малейшего понятия.
Здесь
в нашу
глушь не показывались даже местные власти, а сами помещики ограничивались получением оброка да съестных припасов и дичи к Рождеству, а сами и
в глаза не видали своего имения,
в котором дед был полным властелином и, воспитанный волей казачьей, не признавал крепостного права:
жили по-казачьи, запросто и без чинов.
Одно дело — ты будешь
жить на виду, а не
в этакой
глуши; а другое дело — я так приказываю».
Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек молодой, умный,
живет в деревне,
в глуши, без денег, без положения, без будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится своей праздности. Я его чрезвычайно люблю, и он ко мне привязан, но все же
в конце концов ему кажется, что он лишний
в доме, что он тут нахлебник, приживал. Понятная вещь, самолюбие…
Она будет
жить где-нибудь
в глуши, работать и высылать Лаевскому «от неизвестного» деньги, вышитые сорочки, табак и вернется к нему только
в старости и
в случае, если он опасно заболеет и понадобится ему сиделка. Когда
в старости он узнает, по каким причинам она отказалась быть его женой и оставила его, он оценит ее жертву и простит.
— Тут-то и закавыка, — продолжал Строганов. —
В глуши живем, какие тут женихи… Вот и отписываю
в Москву…
Постоянное одиночество, детство, прошедшее
в деревенской
глуши, замкнутая жизнь пансиона, отсутствие ласк матери, видевшейся с ней чрезвычайно редко, домашнего очага, у которого потребность нежности молодой души находит исход и обращается
в обыкновенное явление, — все это развило
в Ирене сильную способность любить, сделав ее мечтательной, до крайности впечатлительной и приучило
жить воображением.
— И, боярин, откуда нам, набраться новостей, — отвечал Савелий, —
живем мы
в глуши, птица на хвосте не принесет ничего. Иной раз хоть и залетит к нам заносная весточка, да Бог весть, кому придет она по нраву, другой поперхнется ею, да и мне не уйти. Вот вы, бояре, кто вас разгадает, какого удела, не московские, так сами, чай, знаете, своя рука только к себе тянет.
Юлия. Да я и не разоряюсь, и не думала разоряться: он сам богат. А все ж таки, чем-нибудь привязать нужно.
Живу я, тетенька,
в глуши, веду жизнь скромную, следить за ним не могу: где он бывает, что делает… Иной раз дня три, четыре не едет, чего не передумаешь; рада бог знает что отдать, только бы увидать-то.
— И, боярин, откуда нам набраться новостей, — отвечал Савелий, —
живем мы
в глуши, птица на хвосте не принесет ничего. Иной раз хоть и залетит к нам заносная весточка, да Бог весть, кому придет она по нраву, другой поперхнется ею, да и мне не уйти. Вот вы, бояре, кто вас разгадает какого удела, не московские, так сами, чай, ведаете, своя рука только к себе тянет.
О, если б мог он, как бесплотный дух,
В вечерний час сливаться с облаками,
Склонять к волнам кипучим жадный слух
И долго упиваться их речами,
И обнимать их перси, как супруг!
В глуши степей дышать со всей природой
Одним дыханьем,
жить ее свободой!
О, если б мог он,
в молнию одет,
Одним ударом весь разрушить свет!..
(Но к счастию для вас, читатель милый,
Он не был одарен подобной силой...
—
Живу у становихи, как видишь.
В глуши,
в дебрях, как домовой какой-нибудь. Пей! Жалко, брат, мне ее стало! Сжалился, ну, и
живу здесь,
в заброшенной бане, отшельником… Питаюсь. На будущей неделе думаю убраться отсюда… Уж надоело…
И так мне страшно стало, словно
живу я где-нибудь
в деревне,
в глуши,
в одиноком доме среди леса, а какие-то грабители и убийцы
в темноте подкрадываются к дому и сейчас всех нас перережут.
Вырастут, сами не зная для чего,
проживут в этой
глуши без всякой надобности и помрут…“
Гордей Карпыч. Ты, дура, сама не понимаешь своего счастья.
В Москве будешь по-барски
жить,
в каретах будешь ездить. Одно дело — ты будешь
жить на виду, а не
в этакой
глуши; а другое дело — я так приказываю.
Доходы его уменьшались с каждым годом, долги увеличивались: он убедился
в невозможности продолжать службу,
жить в столице — словом,
жить, как
жил до тех пор, и решился скрепя сердце посвятить несколько лет на исправление тех «домашних обстоятельств», по милости которых он внезапно очутился
в деревенской
глуши.
И скучные мысли мешали ему веселиться, и он всё думал о том, что это кругом не жизнь, а клочки жизни, отрывки, что всё здесь случайно, никакого вывода сделать нельзя; и ему даже было жаль этих девушек, которые
живут и кончат свою жизнь здесь
в глуши,
в провинции, вдали от культурной среды, где ничто не случайно, всё осмысленно, законно, и, например, всякое самоубийство понятно, и можно объяснить, почему оно и какое оно имеет значение
в общем круговороте жизни.
— Ах… тут есть и не очень гнилые! — как бы удивляется надзиратель. — Дай-ка и я себе выберу! Да ты поставь здесь лоток… Какие лучше — мы выберем, почистим, а остальные можешь уничтожить. Аникита Николаич, наливайте! Вот так почаще бы нам собираться да рассуждать. А то живешь-живешь
в этой
глуши, никакого образования, ни клуба, ни общества — Австралия, да и только! Наливайте, господа! Доктор, яблочек! Самолично для вас очистил!
Видите,
в какую
глушь забрались,
в какой лачуге
живем.
Не видавши меня десять лет, он очень мне обрадовался, расспрашивал меня обо всех подробностях деревенской жизни, обо всем, что я делал; удивлялся, как я мог
прожить в такой
глуши десять лет, и, выслушав внимательно мои причины, мою цель, простодушно мне сказал: «Ну, брат, я тебя еще больше уважаю и скажу тебе правду, что ты
в деревне не одичал и не поглупел».